Безмолвие
Главная arrow Стихи arrow Публикации arrow Рассказы странника
20.08.2017 г.
Главное меню
Главная
История
Школа медитации
Публикации
Стихи
Библиотека
Мировое время
Шахматы
Обратная связь
Форум
Архив
Авторизация





Забыли пароль?
Ещё не зарегистрированы? Регистрация
Кто на сайте?
Сейчас на сайте находятся:
2 гостей
Экспорт RSS
Translate!
EnglishFrenchGermanItalianRussianSpanishLatvianLithuanianUkrainianEstonian
Счетчики


Рассказы странника Печать E-mail
Оглавление
Рассказы странника
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5
Страница 6
Страница 7
Страница 8
Страница 9
Страница 10
 
 

Часть первая

РАССКАЗ ЧЕТВЕРТЫЙ.


 

Мне же прилеплятися Богови благо есть, полагати
в Господе упование спасения моего (IIc.72.28).

- Справедлива русская пословица: "Человек предполагает, а Бог располагает",- сказал я, пришедши еще к отцу моему духовному. Я полагал, что нынешний день буду идти да идти по пути ко святому граду Иерусалиму, а вот вышло иначе; совсем непредвиденный случай оставил меня и еще на три дня в сем же месте. И я не утерпел, чтобы не прийти к вам, дабы известить о сем, и принять совет в решимости моей при сем случае, который совсем неожиданно встретился следующим образом.

Распростившись со всеми, я пошел с помощию Божиею в путь мой, и только хотел выйти за заставу, как у ворот последнего дома увидал стоявшего знакомого человека, который некогда был такой же, как и я странник, и которого я года три не видал. Поздоровавшись, он спросил, куда я иду. Я ответил: "Хочется, если будет угодно Богу, в старый Иерусалим".

"Слава Богу!"- подхватил он,- "вот есть тебе здесь и хороший попутчик". "Бог с тобой и с ним,- сказал я разве ты не знаешь, что по своеобычному моему нраву, я никогда не хожу с товарищами, а привык странствовать всегда один?"

- "Да выслушай-ка: я знаю что этот попутчик будет тебе по нраву; как ему с тобой, так и тебе с ним будет хорошо. Вот видишь ли, отец, хозяина этого дома, в котором я нанимаюсь работником, идет по обещанию тоже в старый Иерусалим, и тебе с ним будет повадно. Он здешний мещанин; старик добрый и притом совершенно глухой, так что как ни кричи, ничего не может слышать; если о чем его спросишь, то нужно написать ему на бумажке, и тогда ответит; и поэтому он не надоест тебе в пути, ничего говорить с тобою не будет, он и дома-то все больше молчит, а для него ты будешь необходимым в дороге. Сын его дает ему лошадь и телегу до Одессы с тем, чтобы там ее продать.

Хотя старик-то желает пешком идти, но для его поклажи и некоторых посылок ко Гробу Господню пойдет с ним и лошадь; вот и ты свою сумку можешь положить тут же. Теперь подумай, как же можно старого и глухого человека отпустить с лошадью одного, в такой дальний путь? Искали, искали проводника, но все просят очень дорого, да и опасно отпустить его с неизвестным человеком, ибо при нем есть и деньги, и вещи.

Согласись, брат, право будет хорошо; решись во славу Божию и для любви к ближнему. А я хозяев-то о тебе заверю, и они несказанно будут сему рады; они люди добрые и меня очень любят; вот уже я нанимаюсь у них два года." Поговоривши так у ворот, он привел меня в дом к хозяину, и я, увидев, что, должно быть, семейство честное, согласился на их предложение. Вот теперь и расположились мы на третий день праздника Рождества Христова, если благословит Бог, отслушавши Божественную литургию, отправиться в путь.

Вот какие нечаянные случаи встречаются на пути жизни! А все Бог и Его святое провидение правят делами и намерениями нашими, как и написано: и еже хотети и еже деяти Божие есть (Филип.2.13). Выслушав это, отец мой духовный сказал: "Сердечно радуюсь, любезнейший брат, что Господь и еще неожиданно устроил увидеть тебя чрез непродолжительное время. И как ты теперь свободен, то я с любовию продержу тебя подольше, а ты мне и еще расскажешь побольше о своих поучительных встречах, бывших в твоем продолжительном странническом пути. Я и все прежние твои рассказы с удовольствием и внимательностью слушал. "Это я с радостию готов сделать,- ответил я и начал говорить.

- Всего было много, доброго и худого; всего долго не расскажешь, да многое вышло уже и из памяти, ибо я старался в особенности помнить только то, что руководствовало и возбуждало ленивую душу мою к молитве, а все прочее редко вспоминал, или, лучше сказать, старался забывать прошедшее, по наставлению св. апостола Павла, который сказал: " стремлюсь к почести вышнего звания, задняя забывая, в предняя же простираяся" (Филип.3.13). Да и покойный блаженный мой старец говаривал, что препятствия сердечной молитве нападают с двух сторон, с шуией и десной, то есть, если враг не успеет отвратить от молитвы суетными помыслами и греховными замыслами, то возобновляет в памяти поучительные воспоминания или внушает прекрасные мысли, чтобы только хоть чем-нибудь отвлечь от молитвы, ему не терпимой. И это называется десное крадение, при коем душа, презрев беседу с Богом, обращается к удовольственной беседе сама с собою или с тварями.

А потому и учил меня, чтобы во время молитвы не принимать и самой прекрасной духовной мысли, да и по прошествии дня, если случится увидеть, что время проведено более в назидательном размышлении и беседе, нежели в существенной безвидной молитве сердца, то и сие почитать неумеренностью или корыстолюбивою духовною жадностию, в особенности для новоначальных, коим необходимо, чтобы время, проводимое в молитве, преимущественно превозмогало большим количеством пред тем временем, которое провождалось в занятии прочими делами благочестия. Но нельзя же и всего забыть. Иное, само собой, так глубоко врезалось в памяти, что я, долго не воспоминавши об нем, живо памятно, как, например, одно благочестивое семейство, у которого Бог удостоил меня пробыть несколько дней по нижеследующему случаю.

Во время странствования моего по Тобольской губернии случилось мне проходить чрез какой-то уездный город. Сухарей оставалось у меня очень мало, а потому я и вошел в один дом, чтобы выпросить хлеба на дорогу. Хозяин сказал мне: "Слава Богу, ты пришел ко времю, только что сей час жена моя вынула хлебы из печи, вот тебе теплая коврига, молись за нас Богу." Я, поблагодаривши, стал укладывать хлеб в сумку, а хозяйка, увидя, сказала: "Какой мешок-то худой, весь истерся, я переменю тебе, и дала мне хороший, твердый мешок.

От души поблагодарив их, я пошел далее. На выходе, в мелочной лавочке попросил немного соли, и лавочник насыпал мне небольшой мешочек. Радовался я духом и благодарил Бога, что Он указывает мне недостойному таковых добрых людей. "Вот,- думал я,-теперь на неделю без заботы о пище, буду спать и доволен. Благослови, душе, моя Господа!"

Отошедши от сего города верст пять, увидел я на самой дороге небогатое село и небогатую деревянную церковь, но хорошо украшенную снаружи и расписанную. Проходя мимо, я пожелал воздать поклонение храму Божию, и вошед-ши на паперть церковную, помолился. Сбоку церкви на лужке играли двое каких-то малюток лет по пяти или шести.

Я подумал, что это поповы дети, хотя они и были очень хорошо наряжены. Итак, помолившись, пошел далее. Не успел отойти шагов десять от церкви, как я услышал за собою крик: "Нищенькой! Нищенькой! Постой!" Это кричали и бежали ко мне виденные мною малютки - мальчик и девочка; я остановился, а они, подбежав, схватили меня за руку: "Пойдем к маменьке, она нищих любит". - Я не нищий,-говорю им,- а прохожий человек. - А как же у тебя мешок? - Это мой дорожный хлеб. - Нет, пойдем непременно, маменька даст тебе денег на дорогу. - Да где же ваша маменька?- спросил я. - Вон за церковью, за этой рощицей.

Они повели меня в прекрасный сад, посредине коего я увидел большой господский дом; мы вошли в самые палаты. Какая там чистота и убранство! Вот и выбежала к нам барыня. - "Милости прошу! милости прошу! откуда тебя Бог послал к нам? садись, садись, любезный!" Сама сняла с меня сумку, положила на стол, а меня посадила на премягкий стул. - Не хочешь ли покушать? или чайку? и нет ли каких нужду тебя?'- Всенижайше благодарю вас,- отвечал я,- кушанья у меня целый мешок, я чаю хотя и пью, но по нашему мужицкому быту привычки к нему не имею, усердие ваше и ласковое обхождение дороже для меня угощения; буду молить Бога, чтобы Он благословил вас за такое евангельское страннолюбие. Говоря это, я почувствовал сильное возбуждение к возвращению внутрь.

Молитва кипела в сердце, и мне потребно стало успокоение и безмолвие, дабы дать простор сему самовозникшему пламени молитвы, чтобы скрыть от людей наружные молитвенные признаки, как-то: слезы, воздыхания и необыкновенные движения лица и уст.

А потому я встал, да и говорю: "Прошу прощения, матушка, мне пора идти; да будет Господь Иисус Христос с вами и с любезными вашими деточками". - Ах, нет! Боже тебя сохрани уходить, не пущу тебя. Вот к вечеру муж мой приедет из города, он там служит по выборам судьею в уездном суде. Как он обрадуется, увидевши тебя! Он каждого странника почитает за посланника Божия. А если ты уйдёшь, то он очень опечалится, не увидевши тебя: к тому же завтра воскресенье, ты помолишься с нами у обедни, и чем Бог послал, откушаешь вместе; у нас каждый праздник бывает гостей до тридцати нищих Христовых братии. Да что же ты ничего и не сказал мне про себя, откуда ты и куда шествуешь! Поговори со мною, я люблю слушать духовные беседы людей богоугодных.

Дети, дети! Возьмите сумочку странника и отнесите в образную комнату, там он будет ночевать. Слушая сии слова ее, я удивлялся, да и подумал: "С человеком ли я беседую, или какое мне привидение?"

Итак, я остался дожидаться барина. Рассказал вкратце мое путешествие и что иду в Иркутск. "Вот и кстати,- сказала барыня,- ты непременно пойдешь чрез Тобольск, а у меня там родная мать монахиней в женском монастыре, теперь же и схимница; мы дадим тебе письмо, она тебя примет. К ней многие приходят за духовными советами; да вот также кстати отнесешь ей книжку Иоанна Лествичника, которую мы выписали для нее из Москвы, по ее приказанию.

Как все это будет хорошо!" Наконец, время приблизилось к обеду, и мы сели за стол. Пришли еще четыре барыни и стали с нами кушать. Окончивши первое кушанье, одна из пришедших барынь встала, сделала поклон к образу, а потом поклонилась нам, пошла и принесла другое кушанье и опять села; потом другая барыня так же пошла за третьим кушаньем.

Я, видевши это, стал говорить хозяйке: "осмелюсь, матушка, спросить, эти барыни-то родня вам, что ли?" - "Да, они мне сестры: это кухарка, это кучерова жена, это ключница, а это моя горничная, и все замужние, у меня во всем доме нет ни одной девушки.

Слыша и видя сие, я еще в большее приходил удивление, благодарил Бога, указавшего мне таких богоугодных людей, и ощущал сильное действие молитвы в сердце; а потому, чтобы поскорее уединиться и не мешать молитве, вставши из-за стола, я сказал барыне: "вам нужно отдохнуть после обеда, а я, по привычке моей к ходьбе, пойду погулять по саду". "Нет, я не отдыхаю,- сказала барыня,- и я пойду с тобою в сад, а ты мне расскажешь что-нибудь поучительное. А если тебе идти одному, то дети не дадут тебе покоя; они, как скоро тебя увидят, то не отойдут от тебя ни на минуту, так они любят нищих, Христовых братии и странников."

Нечего мне было делать, и мы пошли. Вошедши в сад чтобы удобнее мне было сохранять безмолвие и не говорить, я поклонился барыне в ноги, да и сказал: "Прошу вас, матушка, во имя Божие скажите мне, давно ли вы провождаете такую богоугодную жизнь и каким образом достигли сего благочестия?"

- Пожалуй, я тебе все расскажу. Вот видишь, мать моя правнучка святителя Иоасафа, которого мощи на вскрытии почивают в Белгороде. У нас был большой дом в городе, флигель коего нанимал небогатый дворянин. Наконец, он умер, а жена его осталась беременною, родила, и сама умерла после родов. Рожденный остался круглым бедным сиротою; моя маменька из жалости взяла его к себе на воспитание, чрез год родилась и я.

Мы вместе росли и вместе учились у одних учителей и учительниц и так свыклись, как будто родные брат с сестрой. По некотором времени скончался и мой родитель, а матушка, оставя городскую жизнь, переехала с нами вот в это свое село на житье. Когда мы пришли в возраст, маменька выдала меня за своего воспитанника, отдала нам это свое село, а сама, построив себе келью, определилась в монастырь. Давши нам свое родительское благословение, она сделала нам такое завещание, чтобы мы жили по-христиански, молились усердно Богу и более всего старались исполнять главнейшую заповедь Божию, т.е. любовь к ближним, питали и помогали нищим Христовым братиям, в простоте и смирении, детей воспитывали в страхе Божием и с рабами обходились, как с братьями. Вот так мы и живем здесь уединенно уже десять лет, стараясь сколько возможно исполнять завещание нашей матушки. У нас есть и нищеприемница, в которой и теперь живут более десяти человек увечных и больных; пожалуй, завтра сходим к ним.

По окончании сего рассказа я спросил: "Где же та книжка Иоанна Лествичника, которую вы желаете отослать к вашей родительнице?" - "Пойдем в комнату, я найду ее тебе". Только что мы уселись читать, приехал и барин.

Увидевши меня, он любезно меня обнял, и мы братски, по христиански расцеловались, повел в свою комнату, да и говорит: "Пойдем, любезнейший брат, в мой кабинет, благослови мою келью. Я думаю, что она (указал на барыню) тебе надоела. Она как увидит странника или странницу, или какого больного, то рада и день и ночь не отходить от них; во всем ее роде исстари такое обыкновение." Мы вошли в кабинет.

Какое множество книг, прекрасные иконы, животворящий крест во весь рост и при нем поставлено Евангелие; я помолился, да и говорю: "У вас, батюшка, здесь рай Божий. Вот сам Господь Иисус Христос, Пречистая Его Матерь и святые Его угодники, а это (указывая книги) их божественные, живые и неумолкаемые слова и наставления. Я думаю, вы часто наслаждаетесь небесною беседою с ними."

- "Да, признаюсь,- ответил барин,- я охотник читать".-"Какие же у вас здесь книги?",- спросил я. - "У меня много и духовных,- ответил барин,- вот целый годовой круг четь-миней, сочинения Иоанна Златоустого, Василия Великого, много богословских и философских, а также много и проповедей новейших знаменитых проповедников. Библиотека моя стоит мне тысяч пять рублей."

"Нет ли у вас,- спросил я,- какого-либо писателя о молитве. Я очень люблю о молитве читать". - "Есть самая новейшая книжка о молитве, сочинение одного петербургского священника." Барин достал толкование молитвы Господней "Отче наш", и мы с удовольствием начали ее. Немного погодя пришла к нам и барыня, принесла чаю, а малютки притащили целое лукошко, все серебряное, каких-то сухих, словно пирожков, каковых я и от роду не кушивал. Барин взял у меня книжку, подал барыне, да и говорит: "Вот мы ее заставим читать, она прекрасно читает, а сами подкрепимся".

Барыня начала читать, а мы стали кушать. Я, слушая чтение, внимал производившейся молитве внутрь моего сердца; что дальше шло чтение, то молитва развивалась более и меня услаждала. Вдруг я увидел, что быстро промелькнул кто-то пред глазами моими, словно по воздуху, как будто мой покойный старец. Я встрепенулся, но чтобы скрыть это, сказал: "Простите, вздремнул маленько". Тут я почувствовал, что как бы дух старца проник мой дух, или засветил его, я ощутил какой то свет в разуме и множество мыслей о молитве. Только что перекрестился и хотел отогнать сии мысли, барыня прочла всю книжку, барин спрашивает: "Понравилось ли мне это сочинение"? И началась у нас беседа.

- Очень нравится,- ответил я,- да и молитва Господня "Отче наш" есть выше и драгоценнее всех написанных молитв, какие мы, христиане, имеем, ибо ее преподает сам Господь Иисус Христос, и прочтенное толкование оной очень хорошо. Только все направлено большею частию к деятельности христианской, а мне случилось читывать у св. отцов и умозрительное, таинственное изъяснение оной. - У каких же отцов ты это читал? - Да вот, например, у Максима Исповедника, да в "Добротолюбии" у Петра Дамаскина. - Пожалуйста, не припомнишь ли что, скажи нам!

- Извольте. Начало молитвы:"Отче наш, иже ecu на Небесех"', в прочтенной книжке толкуется, что под сими словами должно разуметь

внушение братской любви к ближним, как детям единого отца. Это очень справедливо, но у св.отцов и еще далее и духовнее сие разъясняется, именно, они говорят, что в сем изречении должно возводить ум на небо, к небесному Отцу, и воспоминать обязанность нашу ежеминутно поставлять себя в присутствие Божие и ходить пред Богом.

Слова: "да святится Имя Твое", объясняет книжка тщанием, дабы не. произносить имя Божие без благоговения, или в несправедливой клятве, словом, чтобы святое имя Божие произносить свято и не употреблять его всуе; а таинственные толкователи видят здесь прямое прошение о внутренней сердечной молитве, т. е. чтобы святейшее имя Божие напечатлевалось внутрь сердца и самодействующей молитвою святилось и освящало все чувства и силы душевные.

Слова: "да при идет Царствие Твое" таинственные толковники изъясняют так: да приидет в сердца наши внутренний мир, спокойствие и радость духовная. В книжке толкуется, что под словами: "хлеб наш насущный даждь нам днесь" должно разуметь прошение о потребностях необходимых для телесной жизни, не излишних, но токмо нужных и для помощи ближним достаточных. А Максим Исповедник под именем насущного хлеба,' разумеет питание души хлебом небесным, т. е. Словом Божиим, и соединение души с Богом, богомыслием и непрестанною внутреннею молитвою сердца.

- Ах! Это великое дело и почти невозможное для жителей мира, чтобы достигнуть внутренней молитвы,- воскликнул барин; хотя бы и наружную-то помог Господь отправлять без лености.

- Не думайте, батюшка, так. Если бы сие было невозможно и непреодолимо трудно, то Бог не заповедал бы сего всем. Сила его совершается и в немощи; а опытные св.отцы предлагают к сему способы, облегчающие путь к достижению сердечной молитвы. Конечно, для отшельников мира они указывают средства особенные и высшие, но и для мирян также предписывают удобные же и верно ведущие средства к достижению внутренней молитвы. " Нигде мне не случалось читать о сем подробно",- сказал барин.

- Извольте, если угодно, я прочту вам в книге "Добротолюбия".Я принес мое "Добротолюбие", отыскал статью Петра Дамаскина в 3-ей части на листе 48, и начал читать следующее: "должно научиться призыванию имени Божия более, нежели дыханию, во всяком времени и месте и деле. Апостол говорит: "непрестанно молитеся". т.е. он учит, чтобы иметь памятование о Боге во всякое время, на каждом месте и при всякой вещи.

Если ты что-нибудь делаешь, должен иметь в памяти Творца вещей; если видишь свет, помни Даровавшего тебе оный; если видишь небо, землю, море и все находящееся в них, удивляйся и прославляй Создавшего оные; если надеваешь на себя одежду, вспомни чей это дар, и благодари Промышляющего о твоей жизни.

Кратко сказать, всякое движение да будет тебе причиною к памятованию и прославлению Бога, и вот ты непрестанно молишься, от сего всегда будет радоваться душа твоя". - Вот извольте видеть, как сей способ к непрестанной молитве удобен, легок и доступен для каждого, кто только имеет сколько-нибудь человеческих чувств.Это им чрезвычайно понравилось.

Барин с восхищением обнял меня, благодарил, посмотрел ' мое "Добротолюбие", да и говорит: "Непременно куплю себе такую книгу. Я ее скоро достану из Петербурга; а сейчас для памяти я спишу эту статейку, которую ты прочел, сказывай мне". И тут же он скоро прекрасно переписал ее.

Потом он воскликнул: "Боже мой! ведь у меня есть и икона св. Дамаскина (это вероятно была икона Иоанна Дамаскина)". Он взял рамку, вставил под стекло написанный лист, да и повесил под иконою, сказав: "Вот живое слово угодника Божия под его изображением будет, часто напоминать мне, чтобы исполнять сей спасительный совет в его деятельности".

Мне же прилеплятися Богови благо есть, полагати
в Господе упование спасения моего (IIc.72.28).

Мой слепой внял сему с усердием, и еще более стал смиренным. Молитва в сердце его развивалась более и более и несказанно его услаждала. Я радовался сему от всей души и усердно благодарил Бога, что Он сподобил меня видеть такого благословенного раба своего.

Наконец дошли мы до Тобольска. Я привел его в богадельню, оставил там и, любезно простившись, пошел в путь свой далее.

С месяц шел я потихоньку и глубоко чувствовал, как назидательны и поощрительны бывают добрые живые примеры. Часто читывал "Добротолюбие", и поверял все то, что я говорил слепому молитвеннику. Его поучительный пример воспламенил во мне ревность, признательность и любовь ко Господу.

Молитва сердца столько меня услаждала, что я не полагал, есть ли кто счастливее меня на земле, и недоумевал, какое может быть большее и лучшее наслаждение в Царствии Небесном. Не токмо чувствовал сие внутрь души моей, но все и наружное представлялось мне в восхитительном виде, и все влекло к любви и благодарению Бога: люди, дерева, растения, животные - все было мне как родное, на всем я находил изображение имени Иисуса Христа.

Иногда чувствовал такую легкость, как бы не имея тела, и не шел, а как бы отрадно плыл по воздуху, иногда входил весь сам в себя и ясно видел все мои внутренности, удивляясь премудрому составу человеческого тела; иногда чувствовал такую радость, как будто сделан я царем, и при всех таковых утешениях желал, когда бы Бог дал поскорее умереть и изливаться в благодарности у подножия Его в мире духов.

Видно, я неумеренно наслаждался сими ощущениями, что ли, или уже так было попущение воли Божией, но по некотором времени я почувствовал в сердце какой-то трепет и страх. "Не было бы мне,- подумал я,- опять какой беды или напасти, подобно как за ту девку, которую я научил Иисусовой молитве в часовне".

Помыслы надвигались на меня тучею, и я вспомнил при сем слова препод. Иоанна Карпафийского, который говорит, что часто учивший предается в бесчестие и терпит напасти и искушения за пользовавшихся от него духовно. Поборовшись с сими помыслами, я усугубил молитву, которою отогнал их совершенно, и ободрившись сказал в себе: "да будет воля Божия! готов все терпеть, что ни пошлет мне Иисус Христос за мое окаянство и гордостный нрав. Да и те, которым я недавно открыл тайну сердечного входа и внутренней молитвы, были и прежде моей с ними встречи приуготовлены непосредственным тайноучением Божиим." Успокоившись сим, я опять пошел с утешением и молитвою и радовался более прежнего. Дня два было дождливое время, и дорога так разгрязла, что едва можно было вытаскивать из грязи ноги. Шел я степью. Я верст 15 ни одного не встречал селения. Наконец, под вечер увидел у самой дороги один двор, обрадовался и подумал: "Вот здесь попрошусь отдохнуть и переночую, а завтра поутру, что Бог даст: может и погода будет получше".

Подошедши, увидел хмельного старика, в солдатской шинели, сидевшего у одного двора на завалине, и поклонился ему, да и говорю: "Нельзя ли у кого попроситься здесь переночевать?"

- Кто может пустить, кроме меня?- закричал старик,-я здесь главный! Это почтовая станция, а я смотритель.

- Так позвольте, батюшка, мне ночевать у вас!

- А паспорт у тебя есть? подавай законный вид на лицо. Я дал ему мой паспорт, а он держит его в руках да опять спрашивает: "Где же паспорт?"

- У вас в руках,- ответил я.

- Ну, пойдем в избу. Смотритель надел очки, прочел и говорит: "точно вид законный, ночуй. Я ведь, добрый человек. Вот, поднесу тебе и чарку".

- От роду не пью,- ответил я. - Ну, так наплевать, по крайней мере, с нами поужинай.. Сели за стол, он, да кухарка, молодая баба, тоже довольно выпивши, и меня посадили с собой. Во все время ужина они бранились, укоряли друг друга, а под конец и подрались.

Смотритель ушел в сени спать в чулан, а кухарка начала убираться, перемывать чашки да ложки и доругивала своего старика. Я, посидевши, подумал, что не скоро она угомонится, да и сказал ей:" Где бы, матушка, мне уснуть?" Я очень устал с дороги." - "Вот я тебе постелю, батюшка",- и, приставивши скамейку к лаве у переднего окна, постлала войлок и положила изголовье. Я лег, да я закрыл глаза, как будто сплю.

Долго еще колобродила кухарка; наконец, убралась, погасила огонь, и подошла ко мне. Вдруг все окошко, бывшее в переднем углу, рама, стекла и осколки косяков, разлетевшись вдребезги, посыпались с ужасным треском, вся изба потряслась, а за окном раздался болезненный стон, крик и барахтанье. Баба в испуге отскочила на средину пола, и грохнулась на пол. Я вскочил без памяти, думая, что земля разверзлась подо мною.

Вот вижу два ямщика внесли в избу человека, всего в крови, так что и лица его не было видно. Сие еще более привело меня в ужас. Это был фельдъегерь, скакавший переменить здесь лошадей. Ямщик его, не потрафивши верно завернуть в ворота, дышлом вышиб окно, а как перед избою была канава, то бричка опрокинулась, и фельдъегерь, упавши, глубоко расцарапал себе голову об заостренный кол, коим была укреплена завалина.

Фельдъегерь потребовал воды, да вина, промыть себе рану, примочил вином, и сам выпил стакан, да и крикнул: "Лошадей!" Я стал около его, сказав: "Как вам, батюшка, с такою болью ехать-то?" "Фельдъегерю некогда быть больным",- ответил он, и поскакал. Бабу ямщики оттащили к печи в угол без чувств, накрыли рогожкой, сказавши: это ей притча приключилась от испуга; она прочухается. А смотритель опохмелился, и опять пошел досыпать. Остался я один.

Вскоре баба встала и начала ходить из угла в угол, как шальная, наконец, ушла из избы. Я, помолившись, почувствовал ослабление в силах, и перед светом немного заснул.

Поутру, простившись со смотрителем, я отправился. Шел и воссылал молитву мою с верою, упованием и благодарением к Отцу щедрот и всякого утешения, избавившему меня от близкой беды. Чрез шесть лет после сего происшествия, проходя мимо одного женского монастыря, я зашел в церковь помолиться.

Странноприимная игуменья взяла меня к себе после обедни, и велела подать чаю. Вдруг приехали к ней неожиданно гости. Она вышла к ним, а меня оставила с монахинями, ее келейницами. Смиренная монахиня, разливавшая чай, возбудила во мне любопытство спросить: "Давно ли вы, матушка, в сей обители?" "Пять лет,- ответила она,- меня безумную привели сюда, и Бог здесь помиловал. Вот матушка игуменья оставила меня у себя при келий и постригла." - "Отчего же вам случилось безумие?"- спросил я. - От испугу. Я нанималась на такой-то станции, и ночью во время сна лошади вышибли окно, я, испугавшись, сошла с ума. Меня целый год родственники водили по святым местам, и вот я здесь только исцелилась.

Услышавши это, я возрадовался душою и прославил Бога, мудро вся на пользу строющего.

- "Много было еще разных случаев,- обратясь к своему отцу, сказал я. Если по порядку рассказывать, то и в трое суток не переговоришь всего. Разве еще один случай рассказать."

В ясный летний день увидел я кладбище близ дороги, или так называемый погост, т. е. церковь, да одни священнослужительские дома. Был благовест к обедне; и я пошел туда. Шли туда же и окрестные люди; а иные, не доходя церкви, сидели на траве и, видя меня, поспешно шедшего, говорили мне: "Не спеши; еще настоишься вволю, покуда начнется служба; здесь служат очень долго, священник-то больной, да такой мешкотный". Действительно, служба шла очень долго. Священник молодой, но прехудой и бледный, действовал очень медленно, впрочем, очень благоговейно и с чувством в конце обедни сказал прекрасную понятную проповедь о способах приобретения любви к Богу.

Священник позвал меня к себе и оставил пообедать. За столом я сказал ему: "Как вы, батюшка, благоговейно, да долго служите!" - "Да,-ответил он,- хоть это прихожанам то и не нравится и ропщут, но нечего делать; ибо я люблю всякое молитвенное слово прежде размыслить, и насладиться им, да тогда уже и произносить гласно, а то без внутреннего ощущения и сочувствия всякое произнесенное слово будет и для самого, и для других бесполезно.

Дело все во внутренней жизни и внимательной молитве! А как мало,-промолвил он,- занимаются внутренним деланием! - Это оттого, что не хотят, не брегут о духовном, внутреннем просвещении,- сказал священник. Я опять спросил: "Да как же достичь-то его? Это кажется очень мудрено." - "Нимало; чтобы просветиться духовно и быть внимательным и внутренним человеком, следует взять один какой-нибудь текст из Св. Писания, и как можно дольше держать на нем одном все внимание и размышление, и откроется свет разумения.

Также должно поступать и при молитве, если хочешь, чтобы она была чиста, правильна и усладительна, для сего следует выбрать какую-либо краткую, из малых слов, но сильных, состоящую молитву, и повторять ее многократно и подолгу, и тогда ощутишь вкус к молитве." Очень мне понравилось сие наставление священника, как оно деятельно и просто, но вместе глубоко и премудро! Я умственно благодарил Бога, что Он показал мне такого истинного пастыря церкви своей.

По окончании стола, священник сказал мне: "Ты после обеда усни, а я займусь чтением Слова Божия да приготовлением к завтрему проповеди".

Вот я и вышел в кухню. Там никого не было, одна престарая старуха сидела, сгорбившись, в углу, да кашляла. Я сел под окошечко, вынул из сумки мое "Добротолюбие" да и стал читать потихоньку про себя. Наконец, прислушался, что сидевшая в углу старушка беспрестанно шепчет Иисусову молитву. Я возрадовался, услыша часто изрекаемое святейшее имя Господне, и начал ей говорить: "Как это хорошо, матушка, что ты все творишь молитву! Это самое христианское спасительное дело." -Да, батюшка,- ответила она, на старости моих лет только и радости, что Господи, прости! - Давно ли же ты так привыкла молиться? - С малых лет, батюшка; да без этого мне и быть нельзя, ибо Иисусова молитва избавила меня от погибели и смерти. - Как же это?

Расскажи, пожалуйста, во славу Божию и в прославление благодатной силы Иисусовой молитвы. Я убрал в сумку "Добротолюбие", сел к ней поближе, и она начала рассказывать.

-Я была девка молодая и красивая. Родители сговорили меня замуж: только бы завтра быть свадьбе, жених шел к нам, и вдруг, не дошедши шагов десяти, пал и умер, ни разу не дохнувши! Я так сего испугалась, что вовсе отказалась от замужества и решилась жить в девстве да ходить по Святым местам молиться Богу. Однако ж, одна пускаться в путь боялась, как бы по молодости моей не обругали меня злые люди. Вот знакомая мне странница-старуха научила меня, чтоб, где бы ни шла я по дороге, все беспрестанно творила Иисусову молитву, и крепко заверила, что по сей молитве никакого несчастия не может случиться в пути. Я сему поверила, и точно, ходила все благополучно, даже и в отдаленные Святые места; мне родители давали на сие деньги. Под старость я сделалась больна, и вот, здешний батюшка по милости своей меня держит и кормит.

С наслаждением слушая это, я не знал, как благодарить Бога за сей день, открывший мне такие назидательные примеры. Потом, испросив благословение доброго и благоговейного священника, я пошел в путь мой радуясь.

А вот не слишком давно, когда я шел сюда чрез Казанскую губернию, еще случилось мне узнать, как сила молитвы во имя Иисуса Христа ясно и живо открывается и в бессознательно занимающихся ею, и как частость и продолжительность молитвы есть верный и кратчайший путь к достижению благих плодов молитвы.

Случилось мне однажды ночевать в татарском селении. Я, вошедши в оное, увидел под окном одной хаты повозку и кучера русского; лошади кормились около повозки. Обрадовавшись этому, я вознамерился попроситься на ночлег тут же, думая, что, по крайней мере, ночую вместе с христианами. Подошел, да и спросил кучера, кто едет? Он ответил, что барин проезжает из Казани в Крым. В то время, как мы говорили с кучером, барин, отвернувши кожу, выглянул из повозки, посмотрел на меня, да и говорит: "Я сам здесь ночую, но не пошел в хату, потому что у татар очень дрянно, и я решился остаться на ночь в повозке." Потом барин вышел прогуляться. Вечер был хороший, и мы разговорились.

Между многими расспросами, он пересказал мне и про себя вот что: "До шестидесяти пяти лет я служил во флоте капитаном первого ранга. Под старость напала на меня неизлечимая болезнь подагра, и я, вышедши в отставку, жил в Крыму на хуторе моей жены, почти постоянно больной. Жена моя была взбалмошная, рассеянного характера, и великая картежница. Ей скучно стало при мне, больном, жить; и она, кинувши меня, уехала в Казань к дочери нашей, которая туда по случаю выдана за служащего чиновника; обобрала меня кругом, даже увезла с собою и дворовых людей, а при мне оставила только восьмилетнего мальчишку, моего крестника.

Так я и жил один года три. Служивший мне мальчик был с быстрыми способностями и все домашние дела мои исправлял, убирал комнату, топил печь, варил мне кашицу, грел самовар. Но при всем этом он был чрезвычайно резв и неумолкаемый шалун, беспрестанно бегал, стучал, кричал, резвился и потому весьма меня беспокоил; а я по болезни да и от скуки, всегда любил читать духовное.

У меня была прекрасная книга Григория Паламы об Иисусовой молитве: я почти беспрестанно читал ее, да понемногу творил и молитву. Мешал мне мой мальчик, и никакие угрозы и наказания не воздерживали его от шалостей. Вот я и придумал такое средство: стал сажать его у себя в комнате на скамеечку, приказывая, чтобы он беспрестанно говорил Иисусову молитву. Это сначала ему чрезвычайно не понравилось, и он всячески от сего уклонялся и почасту умолкал.

Я, чтобы заставить его исполнять мое приказание, клал возле себя розгу. Когда он говорил молитву, я спокойно читал книгу, или слушал, как он произносит; но лишь только он замолчит, я показываю ему розгу, и он, испугавшись, опять принимался за молитву; и это меня очень успокаивало, ибо начиналась тишина в моем жилище.

По некотором времени я заметил, что уже розги не нужно, мальчик стал охотнее и усерднее исполнять мое приказание; далее я усмотрел совершенную перемену в его резвом характер. Он стал тих и молчалив, и домашние работы отправлял успешнее. Это меня порадовало, и я начал более давать ему свободы. Наконец, что вышло? Он так привык к молитве, что почти всегда и при всяком деле творил ее без всякого моего понуждения. Когда я спрашивал его об этом, он отвечал, что непреодолимо ему хочется всегда творить молитву. - Что же ты при сем чувствуешь? - Ничего, только.и чувствую, что мне бывает хорошо, когда говорю молитву. - Да как же, хорошо? - Не знаю, как сказать. - Весело, что-ли? - Да, весело.

Ему было уже 12 лет, как началась в Крыму война, я уехал к дочери в Казань, и его взял с собой. Здесь поместили его в кухне с прочими людьми, и он от этого очень скучал и жаловался мне, что люди, играя и шаля между собою, приступили и к нему, и смеялись над ним, и сим мешали ему заниматься молитвою. Наконец, месяца через три он вошел ко мне, да и говорит: "Я уйду домой, мне здесь нестерпимо скучно и шумно". Я сказал ему: "Как можно тебе одному идти в такую даль и в зимнее время? Дожидайся, когда я поеду, тогда и тебя возьму.

На другой день пропал мой мальчик. Везде посылали искать, но нигде его не нашли. Наконец, я получаю из Крыма от людей, оставшихся в нашем хуторе письмо, что оный мальчик, 4 числа апреля, на второй день Пасхи, найден мертвым в пустом моем доме. Он лежал на полу в моей комнате благообразно, сложивши руки на груди, картуз под головою и в том самом холодном сюртучке, в котором ходил у меня и ушел. Так и похоронили его в моем саду. Получивши это известие, я чрезвычайно удивлялся, каким образом так скоро добрался мальчик до хутора.

Он ушел 26 февраля, а 4 апреля найден. В один месяц перейти около трех тысяч верст, дай Бог и на лошадях. Ведь придется верст по сто в день. А притом в холодной одежде, без паспорта и без копейки денег. Положим, что может быть, кто-нибудь и подвозил его по дороге, но и это все не без особенного промысла и попечения о нем Божия. "Вот, мальчик мой,- сказал,- наконец, барин, вкусил плод молитвы, а я и на старости лет моих еще не пришел в его меру."

После сего я стал говорить барину: "Прекрасная, батюшка, книга преподобного Григория Па-ламы, которую вы изволили читать, я ее знаю. Но в ней все больше об устной токмо Иисусовой молитве рассуждается, а прочтите-ка вы книгу под названием "Добротолюбие"; там найдете полную и совершенную науку, как достигнуть и духовной Иисусовой молитвы в уме и сердце и вкусить сладчайший плод ее". При сем я показа;! ему мое "Добротолюбие". Он, я заметил, с удовольствием принял совет мой и обещался достать себе таковую книгу.

"Боже мой,- размышлял я сам в себе,- каких дивных явлений силы Божией не бывает от сей молитвы. И как мудро и поучительно сие происшествие. Мальчика розга научила молитве да еще и послужила средством к утешению! Не те же ли розги Божий наши скорби и напасти, встречаемые на молитвенном пути? А потому, чего же мы боимся и смущаемся, когда показывает нам их рука Отца нашего небесного, исполненного беспредельной любви, и когда сии розги научают нас прилежнее поучаться молитве и ведут нас к утешению неизречененному?"

Кончив эти рассказы, я сказал отцу своему духовному: "Простите меня, Бога ради, я уже много заболтался, а святые отцы беседу, хотя и духовную, но неумеренную, называют празднословием. Мне пора идти проведать моего спутника Иерусалимского. Помолитесь о мне, окаянном грешнике, чтобы Господь по великому милосердию своему устроил путь мой во благое."

"Вседушно желаю, возлюбленный о Господе брат, - ответил он,- да любвеобильная благодать Божия осеняет путь твой и сопутствует с тобою, как ангел Рафаил с Товиею!"
  Bookmark and Share 
Обсудить на форуме >>
« Пред.   След. »
Помощь сайту

Если вам понравился сайт и вы хотите поспособствовать его развитию, будем рады вашей финансовой помощи:
Яндекс.Деньги
Я.ру41001392836301
WebMoney
USDZ358165137254 
RURR390771318343 

Мировая активность


 
© 2005-2017 Безмолвие Письмо web-мастеру

Joomla! - свободное программное обеспечение, распространяемое по лицензии GNU/GPL.